Нельзя сказать, что мамины родители в свою очередь были в восторге от папиной кандидатуры. Чтобы дочь полковника Михеева вышла замуж за еврея с неопределенной родословной (а уж дед Григорий наверняка внимательно прочел то самое досье с «предположительно чехом…») — такое могло присниться только в кошмарном сне.

Если рассказывать обо всех палках, которые вставляли в колеса моим родителям их ближайшие родственники, нужно писать отдельную книгу. Помог, как это обычно бывает, случай.

Я уже упоминала, что папа вознамерился влиться в стройные ряды советских дипломатов и даже начал усердно готовиться, читая раздобытые где-то у знакомых книги Агаты Кристи в оригинале. Бабушка Клара и дедушка Игорь были в отчаянии: они лучше всех понимали, что папе «не светит», но упрямый папа даже слушать никого не хотел. Сообразив, что напрямую от папы ничего не добьешься, дедушка Игорь (о, мудрая еврейская голова!) сделал сильнейший стратегический ход — обратился за помощью к маме.

Несмотря на свои юные годы, Марина (так зовут мою маму), выросшая под портретом Феликса Эдмундовича и с песней про Щорса, весьма трезво оценивала папины шансы стать министром иностранных дел, поскольку дед Григорий с чекистской прямотой поведал ей о «предположительном чехе» Гензеле, чьи гены гуляли в папе.

Однако папа никак не мог смириться с тем, что для него, такого умного и замечательного, на дипломатическом Олимпе места нет. Мама, устав уговаривать упрямца, решилась на «шоковую терапию». Как-то раз, прогуливаясь в районе Смоленской площади (мама жила на Кутузовском проспекте), папа в очередной раз остановился перед сталинской «высоткой» и стал внимательно разглядывать окна, как будто уже выбирал себе кабинет. В этот момент мама обратила его внимание на окна, до середины замазанные масляной краской (именно в этих «кабинетах» сотрудники дипломатического ведомства справляли малую и большую нужду), и сказала: «Петя, ты видишь эти окна? Так вот — дальше этого кабинета тебе не подняться».