Окна покосившейся хатки были закрыты ставнями изнутри. В открытых сенях греблись куры. Стоило моей тени упасть за косяк, как они с истошным квохтаньем заметались по клетушке, взлетая над моими плечами и проскальзывая мимо ног.
Покачав головой, я переступила порог сеней, прислушалась. В воздухе кружились перья пополам с мелкой пылью. Из дома доносились хрипы и сдавленное рычание.
Я тихонько придавила язычок щеколды и под сдавленный скрип двери проскользнула в горницу.
Первое, что бросилось мне в глаза – пестрое лоскутное одеяло на печи. Вышеупомянутая постельная принадлежность выпирала высоким горбом, подергивалась, шевелилась, ритмично поднимаясь и опускаясь.
Из-под одеяла доносился молодецкий храп.
Хмыкнув, я подошла в печи и чувствительно шлепнула горб по верхушке.
Храп принял угрожающий оттенок и прервался. Показалась встрепанная голова с опухшим со сна лицом.
– Ась?!
– Вставай, кмете! – Громко сказала я. – И силен же ты спать – набата не слышишь!
– А чаво?
– А таво! Загрызень в деревне!
– Ты, что ль? – Ехидно поинтересовался бобыль.
– Hу вот что, шутник! – Рассердилась я. – Либо ты сейчас же встаешь и я провожаю тебя на площадь, либо будешь отмахиваться от загрызня подушкой!
Ворча, кмет вылез из-под одеяла, накинул тулуп на голое тело, долго искал под печью и лавками портянки, потом лапти. Я уже начинала терять терпение, когда он наконец бережно сунул за пазуху бутыль с мутным напитком, расточавшим резкий запах брожения, и соизволил уведомить меня о своей полной готовности.
***
События на площади начинали выходить из-под контроля.
Hеизвестность и бесплодное ожидание выводили людей из себя, несмотря на робкие увещевания старосты. Hакапливалось болезненное раздражение. Толпа волновалась, участились беспорядочные выкрики – мол, надо расходиться по домам, запираться и никого не пущать, особливо ведьм и колдунов, неча такой завихренью посередь улицы наподобие идолов каменных леденеть.