Конан слышал о Гонзало в бытность свою корсаром, но пути их никогда не пересекались. А вот про молодого Фрашку король узнал только теперь. Оказывается, пират был обязан кое-кому — а именно отцу Фрашку — ни больше, ни меньше, как жизнью. Уходя на Серые Равнины, он велел Гонзало возвратить долг тем, что тот будет оберегать и воспитывать подростка. Научить Фрашку чему-нибудь, кроме морского ремесла, Гонзало не мог, а на Барахас юноше делать было нечего.

Пришлось старому пирату менять службу: вместо того чтобы служить самому себе на старости лет, он впервые в жизни служил кому-то. Хотя, надо признать, карьера Гонзало была успешной и быстрой — этим кем-то оказался король Фердруго. За свою жизнь Гонзало успел сделать себе имя, пусть и не самое доброе.

Между тем туман таял. Солнце разгоняло промозглую холодную сырость, столь надоевшую за эти дни. Конан ощутил на коже ласковое утреннее тепло, подобное прикосновению нежных девичьих пальчиков. Океан покуда был неспокоен, но в сравнении с тем, что делалось вокруг еще вчера, это был настоящий штиль. Король в сопровождении троих друзей взошел на нос. Но и оттуда пока не было видно ни малейшего намека на берег — даже обычной полоски облаков. Горизонт был пуст. Оставалось ждать, пока глазастый Фрашку уточнит то, что якобы разглядел на восходе против солнца редко виденный трезвым Нарваэс. Вернулись на корму.

— Земля! Вижу землю! — раздался с высоты тридцати локтей взволнованный молодой голос. Это был Фрашку.

— Нашел чему радоваться, — процедил Конан с раздражением. — Сейчас все — даже в трюме — услышат, как он вопит, и вылезут на верхнюю палубу.

— Эй, Фрашку! — заорал король что есть силы. — Попридержи язык! Это говорю я, король Конан!

Ответа не последовало. Видимо, Фрашку воспринял слова короля исключительно буквально.