Последние вопросительно взирали на Хорсу, как на доверенное лицо короля. Гандер сохранял каменное выражение лица, а Конан пока и вовсе был не у дел. Даже могучий киммериец так выматывался на ночных вахтах, что засыпал после них почти мгновенно, и никакой шум не был ему помехой. Многие стали подумывать, что королю попросту недосуг, и он не замечает возомнившего себя главным лицом зарвавшегося зингарского вельможу. Хорсе уже намекнули, чтобы он доложил-таки королю об оказавшемся столь надоедливым воплощении добродетели, но гандер ухом не вел. Теперь выяснилось, что все-то король и видел, и слышал, но до поры не реагировал. При этом сразу стало видно, кто здесь первое лицо: все жалобы на кордавского советника стекались к аквилонскому королю.

Нынче же море дало Конану передышку и, вероятно, графу пришлось бы прикусить язык, но ссоры и раздоры Конану сейчас выгодны не были, поэтому он и призывал Фрашку к тишине.

Но утро, кажется, разбудило не только этих четверых. Из люка показалась белобрысая голова, затем широкие плечи, обтянутые курткой из черной кожи, а затем и весь гандер — среднего роста, широкоплечий, с лицом обычного ларвикского лавочника.

Глава II

Те, кто не знал Хорсу или знал его плохо, так о нем и думали. И ошибались. Под личиной туповатого провинциала, нежданно оказавшегося в фаворе, скрывался второй человек если не во всем королевстве, то уж точно в Тарантийском дворце — первым считался все же Публио, железный канцлер всея Аквилонии. Хорса из Ларвика — столицы Гандерланда — родословная коего по мужской линии уходила корнями куда-то в холодный Ванахейм, появился на свет в семье держателя постоялого двора.

Парнишка с детства отличался от сотоварищей по уличным играм — слишком уж был сообразителен.

Узрев такое в своем отпрыске, родители отправили сына к дальним родственникам в Тарантию — учиться торговле в столице. Дядюшка принял племянника как полагается, то есть с голоду умереть не дал, но и об играх мальчику пришлось забыть.