В первый же день налетевшего ненастья Норонья, превозмогая ураганный ветер, выбрался на палубу. Оскальзываясь на мокрых досках настила, он с трудом доковылял до мачты и принялся высказывать что-то трудившимся здесь морякам. Уразумев наконец, что по причине ветра и шума волн матросы не слышат ни слова, он вцепился в гик, дабы показать, как следует обращаться с ним, чтобы это выглядело достойно, благообразно и не посрамило чести Зингары. Очевидно, в тихую погоду все смотрелось бы крайне трогательно, но теперь граф откровенно мешал и, чего доброго, мог быть пришиблен тяжелым гиковым бревном. Боцману Серхио, пришлось очень нелюбезно оторвать графа от мачты и водворить обратно вниз. Благодарение богам, Норонья не успел достичь штурвального колеса.
На внутренней палубе Норонья не унялся и продолжал рассказывать всем о том, как следует вести себя во время шторма. Палуба была, как водится, общая, и спастись в каюте возможности не было. Единственным средством укрыться от посторонних взглядов служили занавески и ширмы, изготовленные наскоро из бывших шатровых полотнищ. Граф, к сожалению, владел мощным, хорошо поставленным густым баритоном, которым хорошо было вещать толпе с высокой башни в стене дворца Фердруго, но не разглагольствовать в довольно низком и гулком помещении.
На корабле находились придворные из всех вступавших в договор королевств, в том числе и дамы. Молчание зингарцев еще можно было обосновать, они боялись всесильного первого советника. Аргосцы морщились брезгливо, посмеивались, но тоже молчали — косились на аквилонцев.