— Он-то пускай думает, — проговорил вслед Евсевий. — Но Хорса-то ждать не будет.

— Зачем же было так торопиться? — подал голос Майлдаф.

— Бриан, с той поры, как ты стал торговать, образ твоих мыслей изменился, — завел свою обычную песню Евсевий.

— Не хочешь ли ты сказать, что я поглупел? — вспылил Майлдаф, подозревая, что над ним издеваются. — Если ты хочешь сказать именно это, скажи прямо!

— Не прими это как издевку, Бриан, — сказал Евсевий уже без всякого ехидства в голосе. — Сейчас ты думаешь как купец. Как честный купец. А здесь происходит то, что именуют словом «политика», хотя ничего более мерзкого, чем политика, Я еще не видел.

— Ты прав, Евсевий, — тяжело вздохнул киммериец. — Видишь ли, Бриан, здесь собрались те, кому я могу сказать все что угодно. Собственно, я и так король и могу говорить все что угодно. Но если я стану делать так, то чем тогда я лучше шута?

— Так вот о политике. Когда я был молодым — гладиатором, после наемником, — я думал о том, как бы добыть побольше денег и славы, потому что сила у меня и без того была. А деньги и слава мне были нужны, чтобы стать королем. А для чего я хотел стать королем? Я и сам не знал. Наверное потому, что это казалось мне самым недостижимым на свете, как горная вершина, где только солнце и чистота снегов. Но вот я забрался на эту вершину и увидел столько грязи, что, кажется, самое дно жизни воняет меньше. Но возвращаться туда я не хочу, потому что никогда не иду на попятный. Значит, я должен разгребать эту грязь как могу: гонять пиратов, со многими из коих был знаком, бить стигийцев, держать в трюме шемитов, которые торгуют порошком, рождающим грезы… Словом, заниматься политикой — сиречь копаться в грязи…

— Вот и здесь тоже говорят о грязи! — С палубы послышалось сопрано, до приторности жеманное. — Эти висельники, из которых набрана команда, и аквилонские дикари, которые им покровительствуют, видимо, никогда не моются, как и их дамы.