Шатры и палатки с помоста над верхней палубой, а также все их содержимое еще убирали под палубу, как вихрь уже налетел. Все, что по небрежности или за нехваткой времени было оставлено под открытым небом, ураган сорвал и унес безвозвратно вместе с самим помостом. Самым впечатляющим зрелищем была резная кровать герцогини Алоизии Кордавской, сработанная из орехового дерева, с гусиной периной, балдахином и шелковым бельем, плывущая в четырех лигах к полудню от нефа в бескрайние и неизведанные просторы. Хозяйка наблюдала за беглянкой со слезами на глазах, пока ее не упросили сойти вниз, так как шторм шутить не любит. Кровать стоила тысячи золотых.

Океан предстал во всем своем величии, и тут в полной мере можно было осознать, чья власть в этом мире действительно имеет право зваться властью: кичливых временщиков — людских монархов или бессмертных стихий, волей коих рушатся горы и воздвигаются со дна морского острова. Теперь ветру и волнам ничего не стоило утопить в пучине аквилонский и зингарский королевские дворы.

Мало кто осмеливался в эти дни подняться на верхнюю палубу, начисто выметенную ветром и вымытую волной и дождями. Люди, многие из которых не привыкли не то что к низкой и душной главной палубе, а вообще к морским путешествиям, жестоко страдали от качки и неизбежных неприятных запахов, от плесени и сырости корабельного чрева.

Работа моряков превратилась в пытку. После первого же дня добрая треть экипажа слегла с сильнейшим жаром. На оставшихся в строю выпала полуторная нагрузка, ведь почти никто из пассажиров не мог прийти к ним на помощь.

Капитан — бывший барахский пират Гонзало — простаивал за штурвалом до полусуток, после чего опорожнял бутыль вина, закусывал огромным ломтем солонины с хлебом и валился без чувств, yступая место помощнику, Гвидо из Лекко, личному шкиперу аргосского посла в Кордаве.