— И почему? — раздраженно спросил Феб, вынимая из-за спины лук и прицеливаясь.

— Потому что поэтическую одержимость дает Великая Мать, — как младенцу, объяснил Марсий. — И ты был одержим, когда убивал по ее приказу. Ты чувствовал поэзию смерти. Вдохновение смерти. Свободу смерти. — Рапсод хихикнул. — А когда стал дуть в дудку или складывать слова, все кончилось. Каждому свое, Феб. Ты убийца.

— А ты, значит, поэт? — угрюмо осведомился Аполлон.

— Ясное дело, — согласился Марсий. — Иначе я бы не торчал здесь и не прорицал…

— Завидная участь, — поддразнил его лучник. — Шкуру с тебя содрали, голову насадили на кол. И это в благодарность за верную службу?

Рапсод насторожился.

— Что ты имеешь в виду? — Он чувствовал подвох.

— Так, ничего. — Лучник повернулся к дереву спиной, словно собираясь уходить. — Боги на Олимпе бросали жребий, кого из земных поэтов вытащить из Аида и заставить услаждать их слух на пирах. Я мог бы замолвить за тебя словечко…

— Э-э-э! Мышиная чума! — Марсий завопил бы во все горло, если б оно у него было. — Я что тут, до скончания времен должен торчать и пугать ворон?

— Я думал, ты прорицаешь, — меланхолично отозвался Аполлон.

— Послушай, лучник, — взмолился Марсий. — Ты все-таки виноват передо мной…

— Ты мне уже отомстил, — возразил гипербореец, присев на камень и нарочито долго вытрясая из сандалии камешки.

— Да! Но ты выкрутился! — вспылила голова. — А я не могу даже прогнать дрозда, если он вздумает меня обгадить! Аполлон, приятель, вытащи меня отсюда! Ведь должна же быть у тебя совесть!

— Должна, — согласился Феб. — Вот только не знаю, куда подевалась? Как ты меня назвал? Мышиная чума?

— Нет, нет. Царь поэтов. Бог вдохновения.

— Лучший из музыкантов. — Гипербореец перевязал сандалию и был готов снова двинуться в путь.

— Лучший из музыкантов, — тише самого тихого ветра выдохнула голова.