— Мне нужно бежать отсюда, — упрямо повторил он. — Мои войска в горах. Я должен добраться до них.

— С безумной головой? — Губы Феба сложились в усмешку. — С каждым днем мути, как ты говоришь, будет все больше и больше. Темнота пожирает твой разум. Скоро ты уже не сможешь отличить игру от реальности, как день от ночи.

— Но ты же поможешь мне? — взмолился царь.

— Я попробую, — с расстановкой сказал Аполлон. — Только попробую. — Он поднял руку, останавливая преждевременную благодарность. — Даже я недостаточно силен, чтоб выступать против Трехликой.

— Поиграй мне, — устало попросил царь. — Когда-то вся боль уходила от твоей музыки.

Аполлон знаком указал измученному Делайсу на ложе. Нежная мелодия зазвенела сначала глухо, как скворец, прочищающий горло, а потом все звонче и звонче, прогоняя из комнаты безумного царя страхи и тоску.

«Я бедный Марсий, верный слуга Триединой. Мне одному она открывала свои тайны. Но молчала о том, кто сделал ее. Я знаю все о ветре. Я знаю все о деревьях. Я знаю все о земле. Но я ничего не знаю о Триединой. Ибо это есть тайна тайн. Пуповина мира. Кто посмеет развязать ее?»

— Марсий! Эй, Марсий! — Феб тряс дерево так, словно собирался сбить голову-оракул на землю. — В чем главная тайна Триединой?

— А? Что? — Отрезанная голова разлепила ссохшиеся веки. — Кто посмел тревожить мой сон? — начала, было, она. — А, это ты. — Выражение лица рапсода сделалось скучным. Бездарный бог бездарной музыки.

Феб засветил ему булыжником в глаз.

— Отвечай, чучело, а то собью, как переспелую грушу!

— Висит груша, нельзя скушать, — дразнился Марсий. — Что ты мне еще можешь сделать? Глупый лучник, возомнивший себя поэтом! Ты хоть одну строчку сам написал? А знаешь почему?