Не знаю, сколько еще я смогу ее удерживать. Не знаю даже, какой она будет, если мои силы все-таки иссякнут. Чувствую, что надолго их не хватит, и совсем не уверена в том, что ЭТО, вырвавшись на волю, будет выглядеть красиво и завораживающе, как первый полет новорожденный бабочки. Скорее боюсь, что прячу в себе нечто очень опасное и сомнительное. Нечто, от чего каждому, кто это увидит, станет сильно не по себе. Нечто странное и совершенно чуждое этому миру. Что-то такое, чего даже я ужасно боюсь.

       На берегу небольшого ручья этой ночью удивительно тихо. Не стрекочут невидимые сверчки, не перекликаются друг с другом ночные птицы, не слышно голосов вышедших на охоту хищников, не шуршит в зеленой листве неугомонный ветер. И даже вездесущие комары куда-то резко подевались, хотя возле воды их всегда бывает видимо-невидимо. Тем более в такой глуши, куда завел меня Ширра.

       Я неторопливо опустилась на колени, позволив быстро бегущей воде обнять мои бедра. Села намеренно прямо, стараясь раньше времени не смотреть вниз, на пугливо дрожащее отражение. На лоб немедленно упала длинная черная челка, привычно спрятавшая глаза, коса на спине давно расплелась. Намокшая рубашка, которую я даже в явное отсутствие оборотня не решилась снять, мгновенно прилипла к телу, обозначив все его изгибы и вполне аппетитные пропорции... даже жаль иногда становится, что некому оценить. Впрочем, если бы и нашелся смельчак, рискнувший коснуться моей смуглой кожи, то наверняка бы отшатнулся в панике, только раз глянув на спокойную и почти равнодушную к открывшимся ужасам воду.

       Я не знаю, почему выбрала именно эту ночь, чтобы нарушить свое давнее правило. Не знаю, зачем полезла сегодня в ручей, намеренно избегая присутствия вездесущего Ширры и терзающих душу сомнений. Зачем рискую рассудком, стремясь увидеть то, что для неподготовленного зрителя грозит настоящим безумием? Для чего мне вдруг понадобилось узнать неприглядную правду о себе самой?