- Я снесу Горацио вниз и дам ему хлеба с молоком, дорогой, - сказала Мария.

- Да, дорогая, - ответил Хорнблауэр сквозь пену. В зеркало он поймал отражение Марии, и оно мигом вернуло его к действительности. Мария жалобно смотрела ему в затылок. Он отложил бритву и стер полотенцем пену.

- Ни одного поцелуя со вчерашнего дня! - сказал он. - Мария, милая, тебе не кажется, что ты мной пренебрегаешь?

Она упала в его объятья, глаза её увлажнились, но нежность в его голосе побудила её улыбнуться.

- Я считала, что это ты мной пренебрегаешь, - прошептала она.

Она положила руки ему на плечо, прижала его к своему отяжелевшему телу и пылко поцеловала.

- Я думал о своих обязанностях, - сказал Хорнблауэр,

- В ущерб всему остальному. Ты меня простишь?

- Простить тебя! - Она улыбалась сквозь слезы. - Не говори так, милый. Делай, что знаешь. Я твоя, я твоя.

Хорнблауэр, целуя её, чувствовал, как в душе его волной поднимается искренняя нежность - счастье, целая жизнь человеческого существа зависит от его терпения и такта. Он не до конца вытерся - на лице у Марии была пена.

- Любимая, - сказал он, - ты лучшее, что у меня есть. Он целовал её, чувствуя себя неверным мужем и лицемером, и думал о качающейся на якорях "Атропе". Однако он не зря сдерживал нетерпение - маленький Горацио снова закричал, и Мария первая разорвала объятья.

- Бедный зайчик! - сказала она, подходя к ребенку. Склонившись над ним, она обернулась и улыбнулась мужу.

- Я должна позаботиться, чтоб обоих моих мужчин покормили.

Хорнблауэр кое-что должен был ей сказать, но сказать тактично, и некоторое время подбирал слова.

- Милая, - начал он, - я не против, пусть весь свет видит, что мы целовались, но боюсь, ты засмущаешься.

- Господи! - воскликнула Мария, когда до неё дошел смысл его слов. Она заспешила к зеркалу и стерла с лица пену. Потом подхватила ребенка и сказала: