
- Неужели тебе бриджи важнее, чем твой ребенок? - воскликнула она. Или чем я?
- Любимая, - сказал Хорнблауэр. Чтоб успокоить её, пришлось положить перо и встать. - Мне о стольком приходится думать. Не могу выразить, как меня это огорчает.
Он ничуть не кривил душой. Не только весь Лондон - вся Англия будет наблюдать за процессией. Оплошности ему не простят. Но пришлось взять Марию за руки и утешить.
- Дорогая, - сказал он, с улыбкой глядя ей в глаза, - ты для меня все. Для меня нет в мире ничего, важнее тебя.
- Хотела бы я в это верить, - сказала Мария. Он крепче сжал её руки и поцеловал их.
- Что мне сказать, чтобы ты поверила? - спросил он,
- Что я люблю тебя?
- Мне было бы приятно это услышать, - сказала Мария.
- Я люблю тебя, дорогая, - сказал он, но поскольку она так и не улыбнулась, добавил: - Я люблю тебя даже сильнее, чем новые черные бриджи.
- Ox! - сказала Мария.
Ему пришлось продолжать, чтоб наверняка донести до неё свою шутливую нежность.
- Сильнее, чем тысячу черных бриджей, - сказал он.
- Можно ли требовать большего?
Она улыбнулась, высвободила руки и положила их ему на плечи.
- Этот комплимент я должна буду хранить вечно? - спросила она.
- Это всегда будет так, дорогая, - ответил он.
- Ты самый добрый муж на свете. - Говорила она искренно - голос её дрогнул.
- А ты - самая нежная жена, - сказал он. - Можно мне теперь вернуться к работе?
- Конечно, милый. Конечно. Я такая эгоистка. Но... но, милый, я так тебя люблю. Я так тебя люблю!
- Ну, ну, - сказал Хорнблауэр, похлопывая её по плечу. Быть может, он переживал не меньше нее, но у него йыли и другие поводы переживать. Если он что-нибудь упустит, готовя церемонию, то останется на половинном жалованье до конца жизни, и будущему ребенку придется жить в бедности. А тело Нельсона уже в Гринвиче. Процессия назначена на послезавтра, когда прилив начнется в одиннадцать, и дел ещё невпроворот. Хорнблауэр с облегчением вернулся к недописанным приказам. Еще с большим облегчением отправился он на "Атропу", где тут же с головой окунулся в дела.
