— Мы могли бы избежать формальностей, если бы ты настроилась чуть серьезнее. Я ведь дал понять, что разговор будет деловой.

— Значит, нам не избежать занудства, — огорчилась Тао, погладив сфинкса по ушастой голове.

Я убрал со стола рюкзак, переставил сфинкса на подоконник, вынул из холодильника банку и, поставив ее на стол, коснулся палочкой. В ту же секунду она раскрылась, словно бутон стального цветка, и на столе появилось несколько блюд. В изумлении качая головой, Тао рассматривала возникшую еду, а я тем временем доставал из шкафа тарелки и вилки.

— Полезная штука, — заметила Тао. — Никогда такого не видела.

— Недавно в производстве, — сказал я. – Это удобно, особенно для тех, кто не готовит. Кстати, вкусно, ты попробуй.

— Ладно, — Тао вооружилась вилкой и потыкала ею в салат. — Раз ты настаиваешь.

Мы пообедали, кратко обсудив достоинства пищи из консервной банки, а когда я встал вымыть посуду и собраться с мыслями, нетерпеливая Тао, избавив стол от мусора и вновь водрузив на него сфинкса, сказала:

— Может, уже хватит меня интриговать? Ты в письме такого тумана напустил… Я, конечно, понимаю, что в сети открыто нельзя, но хотя бы в двух словах, хоть бы намекнул. И сейчас – пошел мыть посуду – да ты просто садист, ты нарочно это делаешь! Мне же интересно!

— Разговор непростой, и не только для тебя…

— Ты не знаешь, будет он для меня простым или нет, пока не начнешь, — возразила Тао. – Пожалуйста, папа, сядь, хватит заниматься ерундой.

Я вытер мокрые руки и сел напротив. Тао начала улыбаться, обнимая ладонями своего – точнее, теперь моего – сфинкса. Я невольно улыбнулся вслед за ней и сказал:

— Я хочу поговорить с тобой о крестражах.

Несколько секунд Тао продолжала по инерции улыбаться, а потом стала очень серьезной, даже закрытой, как их учили. Она молчала, и я догадывался, что сейчас она вспоминает мое письмо, свой ответ, нашу встречу на вокзале, оценивает все те знаки, о которых мы условились еще много лет назад, в Дахуре, и хотя она все делала правильно, но все же очень долго.