Тао молчала, вцепившись в сфинкса и явно чувствуя себя неуютно. Наконец, она подняла на меня глаза и нерешительно спросила:

— Это как‑то связано с Каном?

Такого вопроса я ожидал еще в начале разговора, когда Тао делала свои выводы, но все равно начал заводиться, предчувствуя, куда нас это может увести.

— Допустим, связано, — огрызнулся я.

Тао подумала и сказала:

— Вампир — это слишком простое объяснение. Обычного паразита врач бы выявил. Но даже если к нему прицепился чей‑то фрагмент, он бы просто кормился эмоциями…

— А если это уже не фрагмент? — спросил я. — Если он восстановился и осознал себя?

Тао взглянула на меня как на сумасшедшего.

— Ты что, считаешь, что Кан одержим?

— Не знаю, — повторил я. — Но такая версия многое объясняет.

— Она объясняет только твое нежелание взглянуть правде в глаза, — быстро произнесла Тао.

— Не начинай, — разозлился я. — Не желаю слушать твои лекции по психологии! Лучше вернемся к крестражам. Расскажи о якорях. Насколько они разумны, пока остаются в предметах?

Тао мученически вздохнула, но к крестражам вернулась.

— Якоря — это вроде шахматных программ, но не сам шахматист. Закон вероятности не позволит якорю, каким бы разумным он ни казался, воплотиться в человеческом теле. Что‑нибудь обязательно произойдет, чтобы это предотвратить.

— Слишком много я слышу о законе вероятности, который сначала чего‑то не позволяет, а потом это случается, — пробормотал я. Тао сказала:

— Кстати, ты знаешь, что маг, разделивший душу, может восстановить ее еще при жизни? Для этого надо по–настоящему искренне раскаяться. Самое интересное, что парочка таких чудаков действительно есть. То есть была. Почти сразу после своих раскаяний они умерли.

— Чудаков? — переспросил я. — Раскаяние, по–твоему, чудачество?

— Ну, если ты встал на путь, то должен идти по нему до конца. Каким бы он ни был — и путь, и конец.