Директор элитного лицея был одним из прежних "опекаемых" Ивана Сергеевича и взял Смагина на черновую работу скорее всего не из жалости, а из глубокого, неподдельного чувства злорадства. И по-человечески его можно было понять: приятно, елки-палки, когда тот, кто годами верховодил над тобой, вдруг оказался на дне, да еще в твоем полном подчинении! Вернее, не на дне, а в подвале, в бойлерной, среди угля. Впрочем, какая разница! Главное - что в подчинении. В шестерках. И Иван Сергеевич за два месяца всласть хлебнул этого подчинения.

Огонь гудел в чугунной утробе водогрейной печи. Подвальный сумрак черным сырым туманом висел по мокрым углам, таился за коробами с углем. Голая лампочка одиноко мерзла под цементным потолком, тускло освещая саму себя. Бойница уличного окошка была забита снегом, на улице была пурга. Смагин сидел на табурете возле огненной пасти печи - здесь было теплее - и старательно пытался налить портвейн в щербатый стакан. Стакан и горлышко бутылки совмещались через раз, гуляя по сложным и непонятным траекториям; ватные брюки на коленях были уже мокрыми от пролитого вина.

- Твою мать! - раздраженно сказал Смагин и, швырнув стакан в стену, выпил остатки вина из горлышка. Сразу стало как-то легче и теплее. И лампочка вроде бы засветилась чуть ярче - в подвале заметно посветлело. Но это была не лампочка.

- А, явился, - неприятным голосом проскрипел Иван Сергеевич, глядя на Сему, вышедшего откуда-то из стены, - давненько тебя что-то не было. Может, еще кого охраняешь? На полставки. Бла-а-агодетель! - Смагин икнул и зло плюнул под ноги ангелу. Сема - впрочем, он давно уже требовал, чтобы Иван Сергеевич величал его Семеном Григорьевичем, но Смагин игнорировал это заявление брезгливо повел плечом, отстраненною посмотрел на Ивана Сергеевича и скривил рот в кислой улыбке.