Особенного горя никто из них не испытывал, хотя никогда бы в этом не сознался, а единственным сильным чувством в каждом было теперь удивление. Как так: жил парень - недавно совсем курили с ним на лестнице, шутили, натыкались на его острый язык, а теперь вот он лежит в узком длинном ящике, оббитом плотной тканью с окантовкой из черной тесьмы. Было это как-то нелепо, неправильно, не укладывалось в разлинованном привычным укладом сознании, нацеленном на жизнь, но не на смерть.

Отдельной группой стояли сослуживцы: менеджер отдела продаж Шкаликов, замдиректора по коммерции Полуян и девятнадцатилетний, пунцовеющий недавно выдавленными угрями, экспедитор Леванчук.

- А чего крышку не заколотили? - задал вопрос Леванчук, с ужасом обнаруживая, что крышка гроба немного съехала.

- Гроб заколачивают у могилы непосредственно перед захоронением. Будет еще одно прощание, - снисходительно пояснил Полуян, предпочитавший четкий официальный язык.

В офисе про него ходила сплетня, что дома он говорит свой третьей двадцатилетней жене про "фактическую потребность физиологической необходимости".

- Молодой мужик был... А силища! Колесо от "Газели" на спор через тент перебрасывал, - сказал Шкаликов, нервный и задиристый холостяк с красиво подстриженной бородкой, но неопрятными, несвежего цвета усами, свешивающимися с губы так, что легко можно было их прикусить.

Четыре месяца назад он вышел из запоя и теперь другую неделю ходил странно задумчивый, рассеянный, словно прислушивающийся к чему-то.

Сослуживцы помолчали, покурили. Мимо пробежала собака - посмотрели на собаку. Прошел рабочий с ведрами - посмотрели на рабочего и даже заглянули зачем-то в ведра.

- Деньги при нем были за четыреста пар: все вытащили... Семьдесят рублей оставили, суки. В описи так и стоит: семьдесят. Менты валят на санитаров, санитары на морг. Непостижимо! - сказал Полуян.