- А этот куда смотрел? - спросил Шкаликов, недолюбливающий водителя и пользующийся теперь случаем немного пнуть лежачего.

- Его раньше увезли. Вчера дознаватель в больнице был. Анализ вовремя не взял и теперь хочет на опьянение всё списать, якобы по предположению инспектора. На непредумышленное тянет. А жена с другой стороны меня долбит: адвоката, адвоката!

Шкаликов сплюнул, задумчиво посмотрел на свой плевок и растер ботинком.

- М-да, гадство какое...

- А мать-то его видел? Я ее вначале и не узнал. Как на дне рождения встречались - совсем другая была.

Второй экспедитор Леванчук с любопытством заворочал шеей:

- Мать - это которая?

- Да вон старушка в синих клееных итальянках. Правее, еще правее... Аккуратнее смотри! - с тем неестественно равнодушным заговорщицким и потому сразу выдающим видом, с которым говорят или указывают на тех, кто стоит рядом, сказал Шкаликов.

- А-а, вижу... Говорят, все зубы ему повышибало, - сказал Леванчук, испытывавший острую потребность в обсуждении подробностей и обстоятельств произошедшего.

Он получал теперь странное удовольствие, состоявшее в том, что сам он был жив, хотя ездил ничуть не меньше, а может даже и больше (как ему теперь казалось) покойного Гриши Бубнова. Больше всего Леванчуку теперь хотелось воскликнуть: "А ведь вместо Гришки меня могли послать, меня! Смотрите, а я-то не разбился и даже не боюсь совсем. Вчера вон ездил и позавчера, уже после этого. Разве я не молодец?" Но он понимал, что об этом нужно молчать и только говорил постоянно о смятом лице Бубнова.

Шкаликов посмотрел на Леванчука неодобрительно, но одновременно не удержался и вступил в сплетню:

- Зубы, йоопп? Челюсть всю оторвало... А ты зубы, зубы... Так-то вот!

- Тцы-тцы-тцы... - печально поцокал Леванчук, хотя узнал об этом еще позавчера.