- Какие-то проблемы? - с вызовом спросил он, загораживая дорогу служащему.

Лысеватый с удивлением поднял на него свое кроличье лицо, не прекращая жевать.

- Вы о чем? - спросил он.

- Я о том! Совесть надо иметь! - еще с большим вызовом сказал Шкаликов, напирая грудью.

- Что вы, что вы... Перестаньте, ради Бога! Все отлично, замечательно... -подхватывая Шкаликова под локоть, миролюбиво забормотал Фридман.

Вдова удивленно взглянула на него. Друг детства стушевался.

- То есть я хотел сказать: всё уладилось, - пояснил он, краснея пятнами.

"Она же знает, я сказал "отлично", не потому что отлично, а потому что... Но почему я так некстати всё делаю? Или люди не оговариваются, а проговариваются?" - мучительно размышлял он, вспоминая, что на панихиде его особенно ужасало то, что там, где у покойника должен был быть нос, покрывало лежало совсем ровно, не топорщась, а на скуле его угол был скошен и резко уходил вверх, ко лбу, на котором поверх покрывала лежала еще узкая полоска бумаги с молитвой.

Когда все подходили прикладываться, Фридман тоже подошел. Стыдясь проявить брезгливость, он неуклюже поцеловал бумажку поверх слова "упокой", ощутив губами притягивающий, расползающийся холод лба...

- Везите за мной, - сказал служащий, решительно сворачивая между двух клумб.

Здесь, за цепочкой молодых елей, начинались захоронения. Между могилами шло несколько асфальтовых дорожек, вдоль которых в канавке тянулась железная труба подтекавшего водопровода.

- Ваш участок Е-30, вот у той бетонки, левее вагончика. Там на месте все готово. Заплатите - сколько скажут, но если насчет оградки начнут заикаться, скажете: с Макаровым уже договорено, задаток дали. Ясно?

- Макаров - это вы?

- Я! - подтвердил лысеватый и, повернувшись, ушел.

На гроб он так ни разу и не взглянул. "Какой уверенный и спокойный человек - показал, сказал и - всего хорошего, - с завистью подумал Фридман. - И всё уместно, всё кстати. Разве бы я так смог? Тащился бы вместе, и мне плохо, и всем плохо".