Кои яства она и поглощала в количестве, сделавшем бы честь любому мужчине; насколько Барден был сдержан в еде, настолько его сестра Карлота была невоздержанна. Рувато подумал, сколько пищи требуется на поддержание жизни столь пышного тела, и ужаснулся. Сам он ел мало, и дело было вовсе не в великосветском этикете, предписывающем едва притрагиваться к пище, как полагали некоторые; просто после того, как он получил ранение, у него почти никогда не было аппетита.

— Куда вы теперь поедете? — дюкесса первой нарушила повисшее над столом молчание, вынырнув из своих мрачных мыслей.

— Не знаю, — с улыбкой ответил Рувато. — Да и вам лучше не знать. Обладание подобными сведениями едва ли принесет вам пользу, миледи.

— У вас, может быть, есть покровитель, о котором вы не хотите говорить?

— Я сам себе покровитель, и надеюсь сохранить подобное положение вещей впредь. Послушайте, миледи, — заговорил Рувато уже серьезно, отложив столовые приборы, — я дам вам совет. Уезжайте немедля; укройтесь в самом дальнем и неприметном своем поместье, и сидите там тихо. Может быть, через какое-то время император забудет о вас. Во всяком случае, у него достаточно других забот.

— Ну уж нет! — дюкесса вскинула на него негодующий яростный взгляд, так напомнивший ему взгляд императора. — Я не позволю, чтобы он позабыл обо мне!

— Воля ваша, — ответил Рувато, внимательно на нее взглянув. — А я вас предупредил. Теперь же позвольте откланяться, не смею больше надоедать вам.

— Вы уже уезжаете?

— Да. Не хотелось бы провести ночь в горах; там, внизу, гораздо уютнее.

— В таком случае, желаю вам удачи, князь.

— Благодарю.

Не в обычаях высокомерной дюкессы было провожать гостя до порога, поэтому распрощались они в столовой. Рувато вышел во двор, где Газак, тот самый молодой диковатый слуга, явный горец, подвел ему оседланную лошадь. К седлу была приторочена дорожная сумка и меч в ножнах.