— Дело привычки, милый мой. За тридцать лет можно привыкнуть к чему угодно, даже если бывать тут наездами. Но вы-то что здесь делаете? Я вас не ждала.

— Увы, вынужден просить простить меня! Вы знаете, не в моих привычках сваливаться как снег на голову, но в этот раз обстоятельства оказались сильнее моего врожденного чувства такта.

— Вы можете хоть когда-нибудь разговаривать серьезно?

— Я серьезен, миледи, как никогда, — заверил Рувато (впрочем, вполне беспечным тоном). — Мне, право, не до шуток.

— В самом деле? Но что случилось? Газак сказал мне, что вы приехали один, без слуг… Это правда?

— Без слуг, — подтвердил Рувато, — без экипажа, без багажа и даже почти без денег. Мне пришлось скрывать свое имя, я едва не загнал лошадь; спал, где придется; обедал в каких-то кошмарных трактирах… Это было ужасно. Теперь вы верите, что мне не до шуток?

— Да, — сказала дюкесса, пристально глядя на него желтыми, как у брата, глазами. — Это все на вас совсем не похоже. Вероятно, что-то случилось?

— Случилось то, что ваш брат потерял терпение.

— Объяснитесь, — потребовала дюкесса.

Хоть правила приличия и требовали при разговоре с собеседником глядеть ему в лицо, на сей раз Рувато пренебрег ими, слишком уж он замерз. Поэтому он продолжил говорить, повернувшись к камину и к бившемуся в нем пламени, и не видел, какое впечатление производят на собеседницу его слова.

— Полагаю, — начал он, — что соглядатаи его императорского величества перехватили-таки одно из моих писем. Думаю даже, что это было отнюдь не первое перехваченное ими письмо, но то ли до сих пор он еще как-то терпел меня, то ли просто ничего особенно интересного в письмах не попадалось, а тут вдруг попалось… В общем, чаша его терпения переполнилась, и он прислал в мой дом целую толпу солдат.

— Чего они хотели? — приглушенным голосом спросила дюкесса.

Рувато пожал плечами.