Приболеть не мудрено, путь-то какой… Ее, почитай, на руках внесли, никого не пускали. Дочка-то моя, что воду им подавала да прочее, говорит — в лихорадке принцесса, ломало, знобило, крутило ее. А отдохнула — и наутро сама спустилась, бледная и слабая, но здоровая. Место тут у меня такое, целебное место… Помнится, позапрошлым летом раненого рыцаря привезли, повздорил он с кем-то, может, с другим рыцарем, весь изрубленный был — так за неделю поднялся, уехал крепче прежнего. А еще был случай…

Хозяин превозносил достоинства своего дома, своей еды, своих слуг, своего сена, своего колодца, рыцарь изредка ронял слово-другое, а затем опять вступал хозяин.

Потом подали, наконец, и курицу, зажаренную на вертеле. Большая курица, не какой-нибудь недоспелый цыпленок. Но сколь ни велик кусок, а и он кончается… Луу, сытый и пьяный, все-таки на ногах держался крепко, он и сам удивился подобной крепости — землю качало и кружило, но он, с легкой помощью стола и стен, сумел устоять. На свежем воздухе стола не было, зато оказались деревья. Хотя среди них тоже попадались разные, некоторые так и норовили боднуть, однако ж Луу-Кин не уронил достоинства, удержался, гордо взглянул на хозяина и с опаской на рыцаря — не разгневался ли на его заносчивый вид.

— Мы, рязанские, не сдаемся, — похвалялся он, — и не к тому привычные. У нас и грибы с глазами, их едят, а они глядят…

Что дальше было, помнилось смутно, но одно Луу знал твердо — до лежанки он таки добрался сам, без подмоги.

Первой утренней мыслью было — где короб. Он встрепенулся, вскочил, оглядываясь. Нету! Украли! Сам потерял, пропащая душа! Вот и вино, вот и хозяин…

И рыцаря нет. Привиделось?

Он заглянул под лежанку. Рыцаря там, конечно, никакого не оказалось, но короб, короб был. А это главное — короб, бог с ним, с рыцарем. Рыцарей-то на свете много, в каждом замке, почитай, штуки по три, по пять, а короб у Луу-Кина один-разъединственный, другого, может, и в жизни никогда больше не будет.