Тур шел мерно, четыре версты в час. Можно бы пустить и рысью, да тогда торговец точно заморится. Короб тяжелый, а в коробе вся его жизнь. Раз уж взял попутчика, придется довести. Рыцарская честь того требует.

Фомин усмехнулся. С детства любимыми книгами были томики о доне Румате Эсторском, землянине, прилетевшем на отсталую феодальную планету. Интриги, поединки, коварство и любовь. Дон Румата помогал слабым и обездоленным противостоять гнету невежества и мрака Темных Веков. Как мечталось попасть в прекрасный отряд Прогрессоров, чтобы бок о бок с бесстрашным доном нести в Темное Прошлое Светлое Будущее. На каждый праздник ему дарили по книге, и в итоге он стал обладателем «Всего Руматы». Ему завидовали и становились в очередь «на почитать». Одну книгу так и зачитали, «Возвращение Руматы».

Мечты опасны тем, что они иногда сбываются. Только получается почему-то немножечко иначе, чем мечталось. Не гордым отрядом прогрессоров пришли они в этот мир, а кучкой безнадежно потерявшихся людей. Что ж, они еще раз доказали себе и миру, что ко всему можно приспособиться, все превозмочь, и если и не диктовать судьбе, то достойно играть с нею. Приспособились. Стали играть по правилам этого мира. И повели игру на уровне гроссмейстерском, иначе и затевать не стоило. С графьями жить — по-графьи выть, как не совсем изящно, но точно выразился Коммодор.

И выли — год за годом. Создавали красивую легенду о себе — и для себя. Главное, как легло-то. Станиславский был бы доволен, сверхзадачу артисты не заучили, а вросли в нее, так вросли — со шкурой не отдерешь. Да они и не хотели уже — отдирать. Потому что кроме роли ничего и не оставалось. У Руматы был тыл — добрая, светлая, сильная Земля. У них тыла не было. И потому они стали собственным тылом. Больше ничего не оставалось. К счастью, успели раньше, чем поняли: никакой игры нет. Есть жизнь. И смерть. «Чур-чуры, вне игры» кричать бесполезно, никто не услышит. Тот, кому продолжало казаться, что все происходящее — морок, сон, понарошка, — либо трезвели, либо умирали. Потеряв треть экипажа, спохватились. Теперь бой идет не до первой крови — до последней.