Да, бывало. А теперь послы сидели, разделенные гладкой доской стола.

— Ну что, дон Мигель, подождем еще полчаса?

— Пожалуй. Куда они денутся, коллега?

— Вы уже оформили бланк 38 дробь 7?

— Разумеется, как, очевидно, и вы. Великая все-таки вещь квота.

— Да, в наше время такого не было…

Синхронно зазвонили телефоны. Повесив трубки, послы посмотрели друг на друга.

— Ситуация обостряется.

— Увы, коллега.

— Простите, но вы, вероятно, затребовали весь лимит?

— Конечно. Все пятьдесят. Пусть раскошеливаются.

— Полностью согласен. Значит, пятьдесят на пятьдесят? Ну что ж, эти игрушки стоят друг друга.

Дон Мигель знал, что говорит. Когда-то в юности, до наступления эпохи равновесия и «Декларации о роспуске армий», он был танкистом. И по сей день посол частенько перечитывал на сон грядущий Гудериана. Впрочем, коллеге Хаджибулле этого было не понять: он служил в авиации и встречаться в те дни им, кажется, не приходилось.

— Они, однако же, затягивают, — Хаджибулла посмотрел на часы. — Что такое?

— Думаю, все в порядке. Уже недолго. Включать?

— Давайте!

Панель приемника осветилась и дружескую тишину кабинета рассек гортанный, резковатый для слуха голос: «Братья и Сестры!»…

— Братья и сестры! Дети Свободного Дархая! — Вождь подался вперед, и, на шаг опередив его, к краю трибуны выдвинулись молоденькие автоматчики. — Мы не хотели войны, нас вынудили. Веками дархаец-созидатель, дархаец-труженик был не более, чем грязью под ногами нелюдей в оранжевых накидках. Вам ли говорить, какова была судьба жителей гор и Долины? Тысячами жизней вымощена дорога к возлюбленной Свободе; ее еще нет, есть только слабые ростки грядущих дней, когда каждый дархаец увидит Солнце. Мы вступили на эту дорогу без трепета — и никто не сможет заставить нас свернуть или остановиться!