— Дай-дан-дао-ду! — коротким ревом взорвалась толпа и снова замерла. Сотни тысяч глаз были устремлены на хрупкую фигуру Любимого и Родного. В эту минуту каждый ощущал себя лишь крохотной искрой могучего факела Свободы, зажженного восемь лет назад этим худощавым седым человеком. Впрочем, нет, не человеком. Вождем!

Великий город Пао-Тун пятнистой курткой борца раскинулся на окровавленном глиноземе Долины. Пять лет назад, после кровавых боев, здесь простирались только развалины. Не боги, ушедшие вместе с полосатыми в священный Барал-Гур, а люди, стоящие сейчас перед трибуной, восстановили его и сделали еще более прекрасным по безошибочным наметкам Любимого и Родного. Только проспекты остались незамощенными, как и тысячелетие назад. Ибо Вождь сказал: «Обычаи следует уважать».

— Родные мои! Врага ничто не остановит, если мы не сплотимся. Смотрите! — один из автоматчиков вытолкнул к самому краю трибуны мальчишку в рваном, свисающем клочьями комбинезоне. — Этот юный герой — вестник Восемьдесят Пятой, Бессмертной, заставы. Сколько могли, они задерживали врага и пали смертью героев. Почтим их память…

— Дай. Дан. Дао. Ду, — мерно произнесла площадь.

— Чем можем мы воздать героям? Если бы кайченг Ту Самай был жив, сегодня он стал бы даоченгом. Я думаю, юный борец А Ладжок не посрамит этого звания…

Из толпы вырвался крик:

— Равняемся на Ладжока!

— Мальчик, с честью носи эти нашивки. И помни: народ не любит угнетателей! — Вождь приблизил подростка к себе, приобнял и заглянул прямо в глаза. — Борьба продолжается. Мы победим!

С криками «Дай-дан-дао-ду!» толпа растекалась.

Адъютант, неслышно возникнув на трибуне, почтительно наклонил голову:

— Посол ожидает, брат Вождь…

Плотные оранжевые портьеры гасили мелодичный перезвон мириад священных бубенцов. Начальник Генштаба был, как всегда, подтянут и сдержан. Он склонил голову перед Бессмертным Владыкой ровно на столько, на сколько полагалось по ритуалу лицу, принадлежащему к одному из Семнадцати Семейств.