За три дня до катастрофы я приказал всем прекратить работы и начать забираться в убежища, чтобы потом никто не метался, не зная, куда ему деться. Как-то так случилось, что я в эти тяжелые времена стал кем-то вроде военного коменданта не только нашего района, но и соседних, включая две промзоны, и потому чуть что, все тут же бежали ко мне. Сам виноват, наверное. Сидел бы молча и нашлись бы другие начальники. В общем я, сам того совершенно не желая, стал Батей для добрых сорока трёх тысяч человек, если верить спискам. Чуть ли не каждый час я мысленно восклицал: — "Господи, ну, сделай же ты так, чтобы никто из них не погиб! Ведь они все поверили мне." Между прочим, просидев в лесу дня три на одной коре и хвое, к нам приплёлся тот поп, отец Евлампий, благодаря которому я встретился с Валей, и, разыскав почему-то меня, попросил разрешения встать в строй и взять в руки лопату или кирку. Всё, настал день закрытия дверей и я поехал объезжать наш укрепрайон. Боже, как же мне было тяжело улыбаться людям и подбадривать их, ведь я сам не верил в то, что мы сможем пережить эту катастрофу.

Поехал я по району на открытом джипе и со мной напросился в поездку отец Евлампий. Подумав, я возражать не стал. Дома, конечно, после того, как мы укрепили их стены в нижней части, поместив их в железобетонные "подстаканники" полутораметровой толщины, стали выглядеть страшновато. Нам очень сильно повезло в том, что на металлобазе нашлось до чёрта стального листа толщиной в пять миллиметров, из которого мы варили опалубку и потом её не снимали. На четырёхэтажках мы облицевали стальными листами сантиметровой толщины даже крыши. Борис Викторович, мой главный прораб, а он мужик знающий, сказал, что с теми присадками, которые мы добавляли в бетон, а также тому, что цемента в него сыпали столько, сколько нужно, он всего за пять суток наберёт прочность в семьдесят процентов.