– А я в Монтре еду, – сказала Наташка.

– Чего ты делаешь? – не понял я.

– В Монтре еду, – терпеливо объяснила она, – это во Франции, вообще-то оно называется Монтре-су-Буа, а так – просто Монтре.

Это значило примерно – я из этих Монтре не вылезаю, поэтому оно для меня просто Монтре, а вы уж будьте добры полностью – су-Буа добавляйте.

Она поскребла лаковую столешницу перламутровым ноготком и прошептала:

– Может, в номер к тебе поднимемся? Посидим, выпьем, поболтаем и вообще…

– Что «вообще»? – грозно спросил я.

– Так, пообщаемся…

И только я хотел достойно ответить нахальной девице, как экран стоящего в баре телевизора погас, а затем появилась заставка новостей, и сразу за ней – кадры какого-то горящего разрушенного здания, потом это же здание, снятое с вертолета, потом опять съемки с земли – пожарные машины, кареты «скорой помощи», репортер, что-то быстро говорящий на непонятном мне немецком языке, снова съемки с вертолета, мелькнула тень Бранденбургских ворот…

Судя по времени в углу кадра, это был прямой репортаж.

– Берлин, что ли? – удивился я. – Ты смотри, что делается!

– Чего ты там смотришь? – спросила Наташка и повернулась к телевизору.

На экране как раз появился восточного вида мужчина, одетый в пестрый халат и чалму, он что-то с жаром говорил, путая арабские и английские слова, то воздевая руки к небу, то указывая на горящее здание, то прижимая растопыренную ладонь к груди.

– Бен Ладен, да? – спросила Наташка.

Я покачал головой.

– Значит, Саддам Хуссейн, – заключила она и потеряла интерес к происходящему.

Других арабов она не знала.