Я знал еще Халила аль-Масари, Омара Хайама и Муаммара Каддаффи, но один из них давно умер, второго при мне убили, а третий был совсем не похож. Мне показалось, что в бестолковой немецкой говорильне несколько раз промелькнуло слово «голова», но это, скорей всего, только показалось…

– Герр Кауфманн! – окликнул кого-то голос из-за спины.

Наташка потрогала меня гладким пальцем и прошептала:

– Леша, это тебя!

За все время пребывания в Германии герром Кауфманном меня называли раза два или три, в чрезвычайно официальных случаях, вроде пересечения границы. В дверях бара стоял Паша и по его внешнему виду понять что-либо было невозможно.

– Герр Кауфманн, – еще раз сказал Паша и указал рукой на фойе.

– Простите, мадам, – сказал я и поднялся.

– Мадемуазель, – поправила меня Наташка и погладила себя по груди.

Паша стоял в фойе, курил и смотрел на мраморную колонну, подпиравшую украшенный лепниной потолок.

– Видел? – спросил он.

– Что?

– Новости.

– Видел, взорвали чего-то…

– Мечеть взорвали, в Берлине. А знаешь, кто?

Я пожал плечами:

– Террористы.

– Ага, террористы… Ты это взорвал, понял?

Экспресс «Серебряная стрела» медленно приближался к Западному вокзалу Чикаго. Дальний путь, через весь американский континент, от западного побережья к восточному, подходил к концу. Четвертый вагон с головы поезда занимал Луиджи Чинквента, почетно именуемый итальянскими кланами «Падре».

Синьор Чинквента за свою долгую, почти восьмидесятилетнюю жизнь ни разу не летал самолетами, хотя, в числе прочих, владел контрольным пакетом акций небольшой, уютной, как он ее называл, компании авиаперевозок. Он вообще любил все маленькое – например, маленькие фирмы, которые удобно контролировать, не прибегая к услугам пройдох-бухгалтеров. Таких фирм сейчас у него было два десятка, и он сам занимался их делами, а за всю его длинную жизнь – наверное, сотни.