– Садись и ты, рисующий людей и зверей. – Он стукнул по земле рядом с собой. – Ты хочешь говорить, тогда поговорим, раз ты хочешь. И ты садись, растирающий глину. Нет, не здесь, а там садись, чтобы не слышать, что я буду говорить.

– Почему он не будет слышать, что ты будешь говорить? – спросил художник. – Он растирает глину. Я велю ему остаться здесь.

– Ты не велишь ему остаться здесь, – возразил вождь. – Потому, что я хочу говорить так, чтобы он не слышал, а только ты слышал.

– Я хочу, чтобы он слышал все, что слышу я, – упрямо сказал художник, но вождь лязгнул челюстями и гулко ударил себя в волосатую грудь.

Когда растирающий глину отошел, вождь перевел взгляд на художника.

– Ты рисуешь копья, – проговорил он. – И все пляшут, и старейшины просят удачи. А потом настоящие копья не попадают.

– Значит, надо рисовать еще, – вспыхнул было художник, но вождь прервал его.

– Ты рисуешь, а мы охотимся. Ты сидишь в пещере и ешь, что мы приносим, а мы погибаем и получаем раны, а твой помощник сидит с тобой и растирает тебе глину. Не говорю: твоя вина. Не говорю: тебя убить. Но род перестает верить. Раньше думали: нарисовать победу – и будет победа. А теперь видим так: нарисовать победу одно, а добиться победы другое. Рисовать не помогает. Рисовать мешает, потому что вы не охотитесь, и всем обидно.

Художник сидел как оглушенный и долго не мог ответить.

– Я буду рисовать, – сказал он потом.

– Ты не будешь рисовать, – тяжело вздохнув, ответил вождь. – Ты будешь охотиться.

– Я рисую хорошо. – Художник нервно сцепил тонкие пальцы. – Старейшины просят плохо.

Вождь угрожающе встал, и помощник, увидев это, тоже встал, хоть и не слышал слов.

– Это тоже думают, – сказал вождь. – Некоторые думают: он рисует хорошо, это видно. Как просят старейшины – не видно, и они просят плохо. Такая мысль хуже всех.