— Ну, с Богом я как-нибудь вопрос решу, — успокоил я заботливого старичка.

— Не богохульствуй, неразумный! — заспешил, захлебываясь словами, старичок. — Чужое брать смертный грех! За это ответ держать придется. Ваш басурманский бог тоже, поди, за воровство не похвалит. Увидишь, заставят тебя черти лизать каленые сковородки! Тогда вспомнишь меня! Кровавыми слезами зальешься! Зачем, скажешь, обокрал я немощного, благородного старца. Покаешься, да только поздно будет! Коли хочешь душу спасти, ступай себе с миром. Я тебя не знаю, ты меня…

— Дело в том, что я-то тебя, как раз и знаю, благородный старец. Только что из твоего подвала вылез. Вот и хочу у тебя спросить, сколько ты там людей замучил и убил?

— Мучил! — неожиданно легко согласился Сил Силыч, которому не изменила быстрота реакции. — Но не корысти ради, а чтобы они в муках искупили грехи свои и очищенными предстали перед Господом нашим! Перед ликом его Пречистым! Для их же блага, во имя спасения души!

— Вот и я помогу тебе предстать перед Создателем или Сатаной в муках, нищим и чистым, — пообещал я.

Старик не выдержал и дернулся было в мою сторону, но, увидев нацеленное в грудь острие клинка, откачнулся назад. Лицемерить больше не имело смысла, и лицо его сделалось угрожающе угрюмым. Однако последнюю попытку околпачить юнца он еще предпринял. Следователь отодвинул кресло, вышел из-за стола и встал передо мной, гордо приподняв голову.

— И ты, грязный басурманин, дерзнешь поднять руку на русского дворянина, государева слугу!

Выплюнув мне в лицо оскорбительную тираду, Сил Силыч, в ожидании смиренного отступления, грозно подбоченился левой рукой, а правую незаметно засунул в карман шлафрока. По выражению моего лица титулярный советник понял, что руку на него я непременно подниму, он опустил плечи и немного отступил назад.

— А расскажи, благородный старец, что ты знаешь про девку, что держат взаперти в царских покоях? — неожиданно для следователя, да и для себя самого, спросил я.