Призадумался Микита сердитый, в затылке зачесал, тяжелым умом мужицким раскидывать стал. Опустив глаза на землю, переминался он с ноги на ногу и вымолвил наконец:

- Так-то оно так; правду ты молвил, батя. А все же пеньки-то моей боле было…

- Да за пеньку-то свою ты и рыбы, почитай, вдвое получил. На что ж тебе гневаться?

Опять помялся на месте Микита, а потом улыбнулся широко во все лицо свое красное, бородатое.

- Ин пусть будет по-твоему: половина мне, а половина - Фоме-соседу.

- И спориться с ним боле не будешь? - спросил старик.

- Нет, батя, не буду. Назавтра снова вдвоем рыбачить пойдем.

Благословил священник мужика и отпустил его с миром.

Жаркий денек стоял над селом; синела гладь реки Волхова; на другом берегу зеленой хвоей переливался под лучами солнечными бор дремучий, бесконечный, словно море-окиян. Глядел старый священник на красу мира Божиего, раздумывал о мужичках, о своих детях духовных. Думы благостные мирно и тихо, словно на небе облачка волокнистые, проплывали в голове старца доброго и разумного.

“Вот и послал мне Господь сегодня утешение: оберег я люд христианский от грозы воеводской, смягчил в душе человеческой злобу строптивую к ближнему своему.

Невелики дела мои, а все же благодарение Создателю, что сподобил Он меня людям-братьям на пользу и этот день прожить”.

Встал старый священник с завалинки и пошел было к избушке своей; да вдруг у околицы сельской послышался звонкий крик ребячий, пыль на дороге поднялась, частый топот коней борзых раздался. Закрыл старец лицо рукою от солнца слепящего и стал глядеть, что за гость нежданный катит в село их пустынное, дальнее.

Повыскакивали мужики, столпились кругом околицы, направился к ним и старик.

В облаках пыли дорожной замаячили трое всадников, и скоро влетели во весь дух в село путники.