- Кажись, так, батя.

- И впрямь, запамятовали.

- Наш грех, батя.

- Ну что ж? - кротко улыбаясь, сказал старик. - Хлебушко у вас есть; ступайте да отсыпьте губному что положено! Нечего душой кривить перед боярином да воеводой.

Не по своей воле они поборы берут, а по указу царскому.

Помялись, пошатались мужички, да и пошли к амбарам своим, и губного Данилу Долгоносого с собой взяли.

Остался около батюшки лишь один мужик; звали его Микитой Корявым, был он нрава горячего, то и дело на ссору лез, всех обижал и со всеми бранился.

- Что ты, Микитушка? - спросил его старый священник. - Аль опять беда приключилась? Ишь, какой у тебя лик гневный.

- Да что, батя, житья нет от соседа Фомы Толченого! Все-то мы с ним споримся; все-то он лукавит да норовит мое добро оттянуть. Вместе мы с ним сеть рыбачью сплели, труда-то поровну положили, да зато моей пеньки вдвое пошло… Вот и выехали, вишь ты, батя, мы с Фомою на ловлю; рыба-то в сеть валом повалила, никогда такого улова не запомню… Три лодки выбрали, верхом полные… А как делить стали - норовит Фома такую же долю взять! Где же тут, батя, правда истинная?

Ведь моей пеньки-то вдвое пошло, мне и с улова более приходится… Уж мы спорились, спорились, и малость дошло у нас, грешных, до боя ручного. И тут меня Фома изобидел, крепко помял…

Тут даже заскрипел Микита Корявый зубами от злости, припоминая обиду недавнюю.

Покачал головой старый священник, строго поглядел на Микиту-спорщика и перстом ему погрозил.

- А скажи-ка мне, Микита, коли ты один на ловлю выехал бы, - таков ли улов послал бы тебе Господь?

- Где же одному-то столько наловить! Вестимо, меньше бы вытащил.

- А намного ль меньше?

- Да и половины не наловить бы… Где ж одному-то! Вдвоем-то гораздо спорее.

- Так чего же ты гневаешься? Али тебя корысть неуемная одолела? Тебе бы за такой улов обильный Бога благодарить, а ты свару затеваешь, на ближнего своего злобишься, грех на душу берешь.