Едва я освободился от стремян и мертвой конской туши, и, хромая, взгромоздился на ноги, как налетел еще один здоровенный англоинд глаза-щелочки, оскаленный рот хрипит, похож... на товарища Курбанова. На меня падает кривой клинок, от которого я пытаюсь увильнуть и уберечься своей шашкой. От стали летят осколки, отдача ударяет в грудь, но лезвия не отведываю. Я хватаю противника за запястье опустившейся руки и дергаю вниз. Он не падает, но склоняется достаточно низко, чтобы я мог подпороть его кинжалом добытым когда-то в Ичкерии.

Наконец, я смог оглянуться и заметить, что всадники сплошь куда-то запропастились. Не видать ни своих, ни чужих. Только дым, сгущенный пылью, стелется над землей. Надо отступать или же мы заняли позицию? Успеем ли угнать вражеские орудия? Не замечаю ни одного живого человека, ни русского, ни советского поблизости, лишь мечутся и храпят осиротевшие кони без седоков.

Затем земля вздыбилась рядом со мной, звук не успел достичь моих ушей, когда что-то сотрясло мою полупустую башку. Кровь стала затягивать глаза, а я начал выпадать из пространства и времени. Будь проклят этот мир с его пушками и пулеметами. Мы же раздолбали их батарею, справились с их кавалерией, откуда тогда явился снаряд? Или это наши орудия по ошибке накрыли?

Жизнь моя вновь превратилась в клубок пульсирующих нитей. Не нитей, а скорее уж туннелей. Я выбрал тот, в конце которого, как показалось, меня ждало зарево нового мира.

3

Накрапывал мелкий, хотя и теплый дождик. Сбоку поддувал довольно свежий ветерок, зябь кралась по спине, отчего начал я шевелиться, топорщить усы и озираться. Я оперся на руки, потом с тяжким кряхтением поднялся на колени, покачался немного словно нетверезый и, наконец, встал в полный рост. Вокруг была все та же долина, затерявшаяся среди гор Бадахшана.