- А она точно не растворяется в слезах?

- Еще бы! Даже в кислоте...

Странное дело, притягательность Марка росла по мере сгущения внутренних туч. Собственное настроение, некогда представлявшееся ему садом, кустилось теперь морщинисто-злой волосатой крапивой. Зелень таила гадючьи гнезда и расцветала под ежедневное хоровое шипение. Дыша в лицо прелой листвой, осень обволакивала скорлупой сердце, а он отбивался от женского внимания, как отбивается ребенок от назойливой ложки с кашей. Он еще не знал своего стремительно набегающего будущего, хотя, может быть, уже предчувствовал. Оттого и освобождался от липких уз, подготавливая плацдарм для надвигающегося.

ЗОВ, по всей видимости, слышался уже тогда, но еще смутно, теряясь среди житейской турбулентности, не имея практически шансов быть распознанным задерганным сознанием Марка. И все-таки ОН уже был.

В те дни Марк ощущал себя осенним медведем. Хотелось уйти в лес, зарыться в суховато-колючий аромат слежавшейся хвои и уснуть. На всю зиму. Он и дома начинал впадать в спячку, вместо обычных восьми отдавая миру забвения десять, а то и двенадцать часов. В одном из таких полумертвых провалов он и уловил не слышимое ранее послание, выделив среди переплетения тонких вибраций, столь кучно сотрясающих ум, принимаемых за "белый шум", фактически - за тишину.

ЗОВ прилетел, как запоздалое эхо не первого и не второго отражения. Некто, вращаясь, исчезал в пропасти, и пробужденные скалы вздрагивали, спеша вынести наверх чужое отчаяние в надежде отыскать вовне хоть какой-нибудь отклик, какое-нибудь сочувствие.

Сочувствующий был найден. Открыв среди ночи глаза, Марк ясно понял: сон был и ушел, а ЗОВ, обращенный к нему, по-прежнему звучал в голове.

***

В эти же дни Марка вызвали в суд. В качестве ответчика. Компанию составили сослуживцы - парочка взъерошенных мужчин из родного отдела и все та же неунывающая Вероника.