Эд замолчал, ожидая, что бабушка что-нибудь скажет, но она лишь кивала, наклонив голову.

Наконец бабушка нарушила молчание:

-- Ты скоро узнаешь об этом. -- На лице ее опять заиграла улыбка, и Эд стал смутно припоминать знакомые жесты, манеры, интонации. Что бы там ни было, никто не мог отнять у него одного -- права быть дома.

-- Ну что же они так задерживаются! -- Бабушка резко поднялась и подошла к окну. -- Похоже, они здорово запаздывают.

-- А ты уверена, что они придут? -- Эд тут же пожалел о сказанном, но было уже поздно.

-- Я в этом уверена, -- обернувшись, отрезала она, -- но, возможно, я ужасно ошибалась в тебе. Может, это ты не уверен?!

-- Не сердись, бабушка.

-- Я не сержусь. О, Эд, неужели они все же одурачили тебя? Неужели все зашло так далеко, что ты не можешь вспомнить?

-- Конечно, я помню. Я все помню, даже Сюзи и Джо, и свежие цветы, которые каждый день стояли в комнате, но...

-- Цветы... -- Бабушка посмотрела на Эда. -- Да, ты действительно помнишь. Я рада. Ты каждый день приносил мне свежие цветы.

Взгляд ее упал на стол. В центре его стояла пустая ваза.

-- Если ты принесешь сейчас, до их прихода, немного цветов... может, это поможет? -- проговорила бабушка.

-- Прямо сейчас?

-- Прошу тебя, Эд.

Он молча вышел на кухню и открыл дверь. Луна стояла высоко и была довольно яркая, чтобы осветить тропинку, ведущую к забору, за которым, словно в серебристой дымке, величаво раскинулось кладбище. Эд вовсе не испытывал страха, он не чувствовал себя здесь чужим -- в тот момент он вообще ничего не чувствовал, кроме внезапной и острой боли в груди, когда перелезал через забор. Пробираясь по дорожкам между надгробиями, он пытался вспомнить, как пройти к цветам.

Цветы. Свежие цветы. Свежие цветы со свежих могил. Все было не так. Но в то же время все было в порядке. Все должно было быть в порядке.