Шелла вздохнула:

– Неужели хотя бы сегодня нельзя без политики?

– Политика – удел бездарностей, – ответил Альвар. Он сощурился и добавил: – Ею занимается из физиков только тот, кто в науке составляет абсолютный нуль.

– Или тот, кто состоит на жалованье в Управлении охраны социального порядка, – меланхолично добавил сосед.

– Мы, люди конца восьмидесятых годов XX века… – бубнил чей-то пьяный голос.

Кто-то предложил:

– Тост – за Марка Нуша.

– Нуш отошел от науки, – перебили его.

– Ну, тогда выпьем за Альвара Жильцони! Уж он-то от науки пока не отошел.

Несколько голосов подхватило тост:

– За курсового гения!

– За дикаря!

– И за его уравнение мира…

– Которое он непременно откроет, – закончил неугомонный тенорок.

Растолкав подвыпивших однокашников, Альвар протиснулся к председательскому месту. Шум на плоту утих. Чудаковатый Жильцони был из тех, от кого в любую минуту можно было ожидать чего угодно.

– Я принимаю ваш тост, – звонко произнес Альвар и тряхнул гривой волос.

– Уравнение мира – это то, чему стоит посвятить всю жизнь. И будь у меня десять жизней – я их все, не задумываясь, сжег бы, чтобы завершить дело, начатое Альбертом Эйнштейном.

В словах Альвара Жильцони дышала такая сила убежденности и страсти, что лица молодых физиков посерьезнели.

Раскрасневшийся Альвар подошел к Шелле.

Девушка недоумевала. Обычно Альвар – а они были знакомы уже четыре года – не отличался разговорчивостью. Вечно замкнутый, ушедший в себя. Слова лишнего из него не вытянешь.

Шелла взяла Альвара под руку, и они отошли от стола.

Музыканты грянули что-то бравурное.

– Почему оркестр на отдельном плоту? – спросила Шелла. – Разве нельзя было разместить их здесь?

– Здесь качка мешает музыкантам, – пояснил Альвар. Короткая вспышка прошла, и он снова погрузился в себя.

Из-за синхронно движущихся пар огромный плот немного раскачивался, и пламя факелов дрожало. Звезды а высоком небе гасли одна за другой: намечался рассвет.