– Это женщина! – завизжала она так громко, что тетка попятилась назад.

– Че орешь, бешеная?

– Женщина, – твердила Ката. – И она… она не пьяная.

– Разуй глаза, вона в какой одежонке валяется. Пьянь стопроцентная!

Гипнотизируя взглядом красные ногти, Катарина дозвонилась до отделения.

– Сейчас приедут, – возвестила она, бросив сотик в сумочку.

– Приедут и по шеям тебе надают. Взяли моду, мать их, по любому пустяку милицию вызывать.

Тетка бурчала, шипела и гундосила, но Копейкина на время отключила слух. Вернее, он отключился по собственной инициативе. Все ее мысли были заняты правой конечностью дамы в сугробе.

Скажите, как такое может быть, чтобы человек, одетый, мягко говоря, беднее некуда, сделал себе дорогой маникюр? А он действительно дорогой. Катка сразу поняла – с ноготками работал профессионал. Но пальто, ботинки, шапка…

– Я с тобой разговариваю, – крикнула разбушевавшаяся бабища. – Почему не отвечаешь?

– Простите, что?

– Что, – передразнила тетка, – сматываем удочки, говорю. Ща менты приедут и нас с тобой за компашку в отделение загребут.

– С какой стати?

– С такой…

Договорить она не успела. Из-за угла показалась машина.

– Ну вот, доигрались. Ща начнется!

Высокий симпатичный сотрудник правоохранительных органов, выслушав невнятную речь Копейкиной, переглянулся с коллегой – худощавым парнем лет двадцати пяти.

Нагнувшись, парень перевернул женщину на спину.

Ката закрыла рот руками.

Лицо бедняги было в крови.

– Епрст… – протянули ребята.

– Она жива? – шепотом спросила тетка, выглядывая из-за плеча Катарины.

– Судя по всему, нет.

– Мамочки, я так и знала. Прям чувствовала! Хорошо, что надоумила тебя в милицию звякнуть. – Она виновато уставилась на Катку и продолжила петь свою лживую песню: – Я всегда проявляю бдительность. Если что не так, сразу звоню в милицию. Лучше перестраховаться, чем потом локотки кусать.