Второй круг оказался значительно меньше первого. Заночевать им пришлось неподалеку от все того же истлевшего кладоискателя, пролежавшего в этом пустом лесу по меньшей мере пять столетий. Очень хотелось пить, но воды не было ни капли, царила удивительная для леса сушь и они удовлетворились тем, что пожевали горькие листья вязов. Облегчения это не принесло и они легли спать. Парс все еще не терял надежды бежать из Лон-Меара, но его более дальновидный сын уже понимал, что Лес жаждет жертвы.

Во втором часу пополуночи, когда Парс крепко спал, Урайн неслышной лаской подкрался к отцу, извлек из его ножен грютский кинжал и одним не лишенным изящества движением вспорол ему горло.

Урайн припал губами к свежей ране и пил кровь, пока не почувствовал, что голод и жажда отступили, сменившись сладким дурманом и приятным теплом, разлившимся по всем закоулкам его уставшего тела. Потом он заснул глубоким и беспробудным сном.

***

566 г., Пятый день месяца Эдар

Урайн вышел из Лон-Меара круглым сиротой. Но теперь он знал, в чем смысл его существования, он знал свою избранность и знал, что Великая Мать Тайа-Ароан пометила его чело своей багровой печатью и только благодаря этому он допущен к своему новому знанию и оставлен жить. Жить волею Хуммера и во имя воплощения воли Хуммера.

Из Лон-Меара вышел отнюдь не шестнадцатилетний подросток, еще не сбривший своей первой бороды. Сумеречную Черту переступил тридцатилетний человек в темно-пурпурном плаще, его единственное ухо украшала серьга с ярко-зеленым камнем, он был перепоясан мечом в строгих ножнах из черненного серебра, а его глаза, утратившие постоянство цвета, переливались всеми оттенками серого, зеленого и голубого. Второе ухо он оставил в залог Хуммеру и оно продолжало слышать, слышать древний язык, слова которого смертельно опасны для любого из живущих. Только Звезднорожденные способны слышать его, понимать его и после этого оставаться в живых. Но чтобы говорить на нем, Звезднорожденный должен постичь многое.