Я не расположен был чаевничать, а уж говорить с капитанами о делах — и подавно. В идеале операция представлялась мне очень просто: капитаны должны вытащить нас на палубу, чтобы дать пинка под зад, мы аккуратненько, чтобы ничего не сломать, устраиваем легкий толчок земли, небольшим цунами капитанов смывает за борт, мы терпеливо ждем, пока капитаны выползут на берег, и только удостоверившись, что жертв нет и не предвидится, угоняем катер.
Но Юся увидел печенье, услышал заветное «чай» — и заныл. Если у вас есть брат-олигофрен, вы поймете, что уговаривать его бессмысленно, поможет только переключение внимания. Как назло, шоколадки у меня закончились, а та жалкая ириска, что затерялась где то в недрах сумки, вряд ли могла соперничать с горой душистой домашней выпечки. Поэтому я согласился.
Заварки и сахара капитаны не жалели. Они оказались весьма радушными хозяевами, выставили на стол, кроме печенья, колбасу и сыр, и Юся метал все это в бездонное свое чрево, и пока он был занят, капитаны спросили меня про бесконечность.
— В смысле? — не понял я вопроса.
— Ну вот — бесконечность, — попытался объяснить Татарин. — Можешь ты понять, что это такое?
Я не совсем понял, зачем мне это, но капитаны считали святым долгом объяснять необъяснимое случайным знакомцам. Они заставили меня представить километровый гранитный куб, к которому раз в сто лет приходит мужик с газовым платком в руке. Этим платком мужик бьет по граниту один раз — и уходит. И вот когда от этих ударов куб сточится, тогда и пройдет бесконечность.
Воцарилось молчание. Капитаны смотрели на меня и ждали реакции. Я, в свою очередь, смотрел на них и ждал продолжения. Юся, не отвлекаясь на ерунду, прикончил печенье и занялся колбасой.
— Ну, ты понял? — Татарин, по всей видимости, не терпел тишины.
— А зачем мужику раз в сто лет приходить к этому камню? — уточнил я. — Можно хлестать гранит косынкой без перерыва, все равно пройдет бесконечность, прежде чем камень сточится.
— Ну, это уже не бесконечность, — махнул рукой Татарин и посмотрел на Грузина — согласен ли? Грузин был согласен.
— А что тогда?
— Это...