Детина молча смотрит на него, выпячивая челюсть. Тогда Саша откидывает простыню и делает движение, чтобы вскочить. Раскладушка от толчка разваливается, и Саша опять оказывается на полу.

Детина гогочет.

– А ну, положи умклайдет! – рявкает Саша, поднимаясь.

– Что ты орешь, как больной слон? – осведомляется детина. – Твой он, что ли?

– А может, твой?

– Ну, мой!

Сашу осеняет.

– Ах ты, скотина! – говорит он. – Так это ты диван спер?

– Не суйся, братец, не в свои дела, – предлагает детина, запихивая умклайдет в задний карман брюк. – Целее будешь.

– А ну, верни диван! Мне отвечать за него, понял?

– А пошел ты к черту, – говорит детина, озираясь.

Саша, подскочив, хватает детину за гавайку. Детина сейчас же хватает Сашу за майку на груди. Видно, что оба не дураки подраться.

Но тут дверь распахивается и на пороге появляется грузный рослый мужчина в лоснящемся костюме. Лицо у него надутое, бульдожье, движения властные, хозяйские, уверенные, под мышкой – папка на «молнии».

– Корнеев! – говорит он прямо с порога. – Где диван?

Детина и Саша сразу отпускают друг друга.

– Какой еще диван? – вызывающе осведомляется детина.

– Вы мне это прекратите, Корнеев! – объявляет мужчина с папкой. – Сами знаете, какой диван.

Он проходит в комнату, а за ним входят: Эдик Почкин, очень серьезный и сосредоточенный; плешивый и бородатый, странного вида человек в золотом пенсне и смазных сапогах; Хома Брут в своей кепочке, сдвинутой на правый глаз. Саша кидается одеваться. Пока он одевается, в комнате развивается скандальчик.

– Не знаю я никакого дивана, – заявляет Корнеев.

– Я вам объяснял, Модест Матвеевич, – говорит Эдик человеку с папкой. – Это не есть диван, это есть прибор…

– Для меня это диван, – прерывает его Модест Матвеевич, достает записную книжку и заглядывает в нее. – Диван мягкий полуторный, инвентарный номер одиннадцать – двадцать три. Диван должен стоять. Если его будут все время таскать, то считайте: обшивка порвана, пружины поломаны.