Майлз подумал, что гул удовлетворения, раздавшийся после этого заявления, скорее подошел бы группе школьников, чем дюжине усидчивых студентов последнего курса. Пока другие выходили, он сложил обратно в чемоданчик свои книги, которые достал, пока говорил Майк Йарош. Хэнкинс стоял в стороне, чтобы пропустить слушателей. Поэтому так получилось, что Майлз, покидавший класс последним, столкнулся с Хэнкинсом нос к носу.

- Жалко терять целый день, - остановившись, честно признался Майлз.

Хэнкинс посмотрел на него с более чем кислым выражением на круглом лице с высоким, безволосым лбом.

- Кажется, Ренессанс уже вышел из моды, - сказал он, проводив Майлза за дверь и закрыв ее за ним.

Майлз с чемоданчиком в руке направился вниз по истертым мраморным ступеням лестницы здания исторического факультета, вышел на улицу и пошел домой. Он не знал, чем занять неожиданную брешь в своем дневном расписании. По привычке он подумал о том, чтобы где-нибудь поставить мольберт и попытаться поработать, но затем вспомнил, что при таком свете на улице работать невозможно. Цветовая гамма полностью изменилась.

Почти сразу же его заинтересовала возможность рисования при красном свете, чтобы оценить получившееся, когда Солнце вернется к нормальному состоянию. С разгорающимся внутри энтузиазмом он заторопился домой и поднялся в свою комнату. Но, войдя, он внезапно упал духом. Вид сохнувших в углу картин, нарисованных им вчера вечером, напомнили ему о Мэри и ночном шторме.

Он остался один на один с сильным чувством вины и потери. Неважно, насколько вчера вечером Мэри оказалась неправой, две вещи оставались неизменными: забота о нем, заставившая ее говорить откровенно, и то, что во всем мире у него не осталось более близкого человека.