Правда, в компании, подвыпив, он иной раз пытался изложить приятелям свои смутные мечтания, раскрыть душу. Его слушали любя, соглашались. Но, поскольку в теплом состоянии люди более настроены говорить, чем слушать, тотчас перебивали и несли каждый свое.

Все знали и то, что Кушнир обладает сильным красивым баритоном. Бывало, в магазине, когда подходила его очередь и он произносил: "Мне, будьте добры, двести "отдельной", резать не надо", многие покупатели смотрели на него с неодобрением: какой голос человек расходует по пустякам! Просил бы кило... Но чтобы Андрей Степанович мог петь, да так петь! Случалось, певал он на вечеринках и в общем хоре, и соло, выходило громко, немузыкально, непристойно как у всех пьяных. Мысль вовлечь его в самодеятельность не возникала ни у кого.

А сейчас небывалой чистоты и прочувствованности голос его, кушнировский, но в то же время будто и не его заполнил комнату грустной силой, болью и удалью, широко тек над столами, над головами присмиревших сотрудников, выливался через окно наружу

Всее правду тебе скажу, всю истину.

Что товарищей моих было четверо.

А как первый мой товарищ то темная ночь.

А второй мой товарищ то булатный нож.

А как третий мой товарищ то добрый конь...

И казалось, что песне сопутствует музыка хотя не было музыки, что дубрава шелестит листвой задумчиво и безразлично. И когда в небольшую паузу вплелся не то всхлип, не то вздох (Марии Федоровны, бухгалтера по зарплате) "жаль, казнят человека..." песня разлилась еще шире, как блистающая под солнцем река в половодье.