- На-ка, своим отнеси. - Олег... - Бери-бери, батьке твоему сейчас нужнее. Бери и иди, помоги им. Отворачиваюсь, сажусь на откатившийся и погасший "огарок" полена, смотрю на пепелище. Ладно, ребята. Был я умеренным наци во времена институтские, не любил янки и евреев. Потом то ли поумнел, то ли сволочнее стал - делил людей уже на дельных и мусор. Теперь же... Кафа, говорите? Крупнейший невольничий рынок? Будут мне свидетелями старые наши боги, не успокоюсь, пока есть вы на земле с вашей Кафой. Вы хочете геноцида - их есть у меня. Дрезден янки в моем мире так не ровняли, как вам уготовано. И пусть говорят о всепрощении, испытаниях божьих - это для слабых. Услышь меня, Перун. Помоги, Локи - мы с тобой одной крови, оба умеем пакость на ровном месте устроить, с честной рожей. Числобог, какую мзду тебе принести, надели меня холодной змеиной рассудочностью, дай ударить наверняка. Рука тянется к засапожнику - зброя в "лазарете" висела прямо в изголовье. И-и-и...
- Стой, Олег! Ну сожгли кузню, но ведь отстроишься заново, голова цела, а руки заживут. - Агафий подошел неслышно, и отдернул мою левую из-под ножа.
- Мы с тобой убийцы, Агафий. Нет нам места в раю господнем. И не смерти хочу, а клятву скрепить. Он выпускает мою руку. Поздно для ножа. По наитию, беру из кучи горячие еще угли, кое-где светящиеся алым. Слова, что я шепчу про себя, никому не скажу, слишком уж это личное. Растираю всё, что есть между ладоней, стряхиваю вниз. - Что стоишь, брате? Садись, извини, потчевать нечем. Какая-то спокойная уверенность приходит после сделанного и сказанного - кажется, я обрел недостающую часть смысла жизни - разрушительную.
Мой собеседник остается стоять. Ладно, и я постою.
- Ты бы в церковь сходил, брате. Господь милосерден, освободит от клятвы, в запале данной. Ох, хитер камрад. Глаза в упор жгут, голос тверд - прямо истинный христианин, возжелавший блага тяжко нагрешившему, но не безнадежному ближнему. Только видел я тебя три дня подряд - настоящего видел, когда душа миру открыта, потому что выжить уж и не надеялись.