Изо всех сил Парлэйн бросился вперед, взмахнув обоими клинками. Элой вытянул одну руку чтобы отшвырнуть его, но он был слишком медлителен. Ударив концом искореженного посоха Рикайджи по руке, Парлэйн погрузил свой денн'бок в грудь чужака.

Элой закричал и повалился, темная энергия хлынула из его тела. Свет; темный свет полился из его рта, и в тот миг, когда его тело ударилось о пол, раздался взрыв. Парлэйн вскинул ладони, защищая глаза от ослепляющего, алмазного сияния смерти чужака; и когда он, жмурясь из–за крови и пятен перед глазами, решился посмотреть вновь — он увидел лишь оплавленный, почерневший силуэт на полу.

Рикайджи тут же оказалась возле него. Она нежно обтерла кровь с его лица.

— Жив. — прошептала она.

— Меня нельзя убить. — прошептал он ей. Она улыбнулась — лишь глазами, не лицом.

Она помогла ему подняться. Он все еще сжимал ее сломанный денн'бок. Он протянул ей оружие.

— Сломал. — сказал он.

Она какую–то секунду рассматривала его, а затем перевела взгляд на комнату, тела, черные отметины на стенах и потолке, на Иннакена все еще пытающегося защитить раненого квайрина, на все это безумие и хаос, и пожала плечами.

— Подыщу другой. — вот и все, что ответила она.

* * *

Комната была горячей, и не только от жара их тел. Все казалось горячим — кровь, кожа, тело, душа.

Парлэйн лежал неподвижно, словно в медитации, нежно касаясь Рикайджи подле себя. Она тоже была неподвижна, безмолвна и неподвижна словно статуя.

Или труп.

Лишь ее тепло уверяло его, что она была живой.

Они были последними. Всем, что мог предложить Отряд Хаоса. Он не знал — сколько времени прошло в этом странном, чужом месте, но это несомненно были месяцы, возможно годы. Остальные были мертвы.

Все они были мертвы — от безумия, морр'дэчай, болезни, войны.

И все же Парлэйн, самозваный и самокоронованый Лорд Широхиды все еще жил.