Прежде, чем он встал между ними.

Они продолжали говорить, хотя он обходил в разговоре свои нынешние заботы. Он не сказал о своем гневе от того, как смотрели на него Рашок или Немейн. Он не вспоминал о том, как с самого рождения был предвзят к нему Рашок. Он не говорил о войне или своих шрамах.

Они говорили, по большей части, о ее жизни, о своих родичах, о ее учебе в Храме, о ее надеждах быть представленной в Серый Совет. Они говорили о политике и он деликатно навел справки о некоторых старых знакомых, которые, как он знал, никогда больше не станут разговаривать с ним. Они говорили о матери и в первый раз за эту ночь Парлэйн почувствовал что–то кроме гнева. Катренн даже заговорила о своем неспешно развивающемся романе с сыном Рашока, Деруланом — и Парлэйн был первым, кому она рассказала об этом,

А потом у них кончились темы для разговора.

— Я рада, что ты пришел. — сказала она, наконец. — Без тебя все это было бы... неправильным.

— Ты единственная. — ответил он. — Сколько осталось, хотел бы я знать, до того как я буду вычеркнут из истории? Я видел один из докладов о войне. Они уже изменяют события. Та версия, что я видел, утверждала что Вален штурмовал За'Ха'Дум, чтобы спасти мать.

Вален. Парлэйн никогда не называл его "отец". Никогда. Даже до того, как тот ушел.

— Мама никогда не рассказывала нам об этом.

— Она рассказала мне. — подчеркнул он. — Она рассказала мне все.

Он прикрыл глаза.

— Ты всегда был ее любимчиком.

Он вскинул взгляд.

— Что?

— Мы все знали. Она чувствовала к тебе что–то, чего не находилось для остальных. Не думаю, что кто–либо из нас знал — почему, но мы все знали. Даже отец знал. Вот почему кое–кто из младших, особенно Вашок, так обижен на тебя.

— Я этого не знал. Я вспоминаю истории, которые она рассказала мне.