— И это — моя вина?

— Я этого не говорила. Но это часть лика войны, того, к чему ты так счастлив броситься в объятия. Ты думаешь, что война — это великие свершения, героизм и эпическая стойкость, и никогда не замечаешь смерть, страдание и боль.

— Чужаки явились бы все равно — со мной или без меня. Не будь я готов — она все равно пострадала бы, но сейчас она была бы мертва, как ты, и как все здесь, и все в этой галактике. Я говорил тебе прежде — такова война. Не позволяй своей ненависти ко мне затмить этот факт.

— Я не ненавижу тебя за то, что ты просто сражаешься на войне. Я ненавижу тебя за то, что ты наслаждаешься этим.

— О. Возможно, тут ты права, но я пришел не затем чтобы препираться с тобой. Я дал тебе оставаться в одиночестве все эти годы, и не тревожил тебя своим присутствием. Я не пришел бы сюда, не будь это важно.

— Меня не интересует, что ты считаешь важным.

— Тебя будет интересно.

— И что это? Скажи мне и убирайся.

— Шеридан.

* * *

Сон был тем же. Больше пяти лет, каждую ночь, сон был одним и тем же. С того самого дня на Иммолане.

Он стар, одет в белое, стоит перед Пурпурным Троном. Он был стар.

Стар внутри, состаренный не просто годами, но состаренный опытом и деяниями.

Из теней перед ним появляется фигура. Темная и подавляющая, почти что порождение кошмара, единственный алый глаз вперился в него с зловещей яростью. И он знает ее.

Они беззвучно идут навстречу друг другу, пришелец хватает его за шею. От отвечает тем же, руки смыкаются мертвой хваткой на глотке врага.

И они умирают вместе.

И он просыпается.

Один и тот же сон, каждую ночь.

Пять лет.

Лондо поднялся с кровати, и первое что он сделал, первое, что он делал каждый день, в течении пяти лет было — подойти к зеркалу и взглянуть в лицо, смотрящее на него.