- Терпение, немножко терпения! - адресованная главврачу улыбка содержала извинение. - Нами разработана методика, которая позволяет - как бы это получше сказать? - выделить, выявить, получить еще не созданные, но зреющие в сознании произведения искусства.

- Что?

- Я выразился, конечно, не совсем удачно, вы уж простите, - улыбка стала почти сконфуженной. - Но тонкости метода, теория, принцип - это действительно отнимет много времени, которого нет ни у вас, ни у нас и еще меньше у Илляшевского. Так ведь?

- Так, - вырвалось у главврача.

- Он без сознания?

- Да. Но я по-прежнему не понимаю...

- Сейчас, сейчас, - заторопился профессор. - Вам, очевидно, лучше, чем нам, известно, что память можно пробудить введением электродов в соответствующие участки мозга. Наш метод, как мы надеемся, даст неизмеримо больше. У человека, который живет творчеством, возникают стойкие образы будущих произведений. Мы уверены, что нам удастся их выделить из подсознания и...

- Вы хотите, чтобы я сделал трепанацию черепа умирающему?! Вы с ума сошли!

- Нет, нет, вы не так нас поняли! Никакой трепанации! Вы же снимаете энцефалограмму?

- Конечно.

- Вот! Наш аппарат столь же безвреден. Надо лишь наложить датчики, этого достаточно. Согласитесь, что датчики не могут повредить Илляшевскому.

- Которому все равно нечего терять, - рубанул Чикин.

Первым желанием главврача после этих слов было выгнать обоих. Возмутила его не техника эксперимента, даже не его содержание, которое он представлял еще смутно. Дело было в самом факте опыта на умирающем. Вот именно: опыт на умирающем!

Он стиснул пальцы так, что они побелели.

- Никто не имеет права, - проговорил он размеренно, - ставить какой-либо эксперимент на человеке без его на то согласия.

- Согласие есть, - тихо сказал профессор. - Вот, - он положил на стол бумагу. Главврач уставился на нее. - Илляшевский знал о наших работах. Знал и доверял. Документ зафиксирован нотариусом, можете убедиться.