Николай Аникеевич слушал Витенькины рассказы о его любовных похождениях с удовольствием, как, впрочем, и вся мастерская, включая уборщицу Ксению Ромуальдовну, бывшую преподавательницу музыки, но часто ловил себя на том, что не столько слушает эпическую похабщину, сколько завороженно смотрит на Витенькины глаза. А были глаза его прозрачны, по-змеиному неподвижны, и угадывалась в них жестокость.

Мастера медленно, по-коровьи жевали бутерброды, запивали их чаем и слушали фантастически бесстыжие Витенькины рассказы. Настолько бесстыжие, что нельзя было им не верить. Ксения Ромуальдовна, опершись на древко щетки, фыркала и мотала головой. Николаю Аникеевичу было неприятно, что женщина, да еще пенсионерка, с таким упоением слушает Витенькины отчеты. Раз он не выдержал и сказал ей:

- Как вы можете, вы же интеллигентная женщина...

Бывшая преподавательница музыки резко вздернула головой с реденькими оранжевыми волосами, вздохнула и сказала:

- Вы так волнуетесь за мою нравственность? Вы думаете, она мне еще понадобится?

Никому ничего не скажи. Ни сыну, ни его Рите, ни Витеньке, ни даже уборщице. Молчи, старый осел. Чини часы и помалкивай.

- ...И вы представляете, - торжественно продолжал Витенька, тонко улыбаясь, - что делает Горбун? - Артистически рассчитанная пауза. - Этот паскудник залезает к ней в сумочку...

- Ну, хватит, хватит, - незлобиво буркнул мастер Гаврилов, по прозвищу Горбун, верный Санчо Пансо Витеньки в его многосерийных амурных похождениях.

- Как это хватит? - с улыбчивой жестокостью сказал Витенька. - Общественность мастерской должна знать, какой монстр живет, трудится и безобразничает рядом с ними.

- Дотторе, - сказал Горбун, снял очки и помассировал глаза руками; без очков глаза его казались маленькими и злыми. - Дотторе, сказать вам, от чего вы умрете?