Для полной тождественности жанра провинциальной актрисе Ковалевой не хватило еще пальчик засунуть в рот, дабы изобразить полнейшую невинность.

— Пошла на х… пока ребра целы и зубы на месте, — прошипел Шатров, высунувшись из окна. Его лицо демонстрировало нескрываемую ненависть к бывшей подруге.

— Пидорас ты, — ненависть на противоположной стороне баррикад также была нескрываема. — Ты никогда не был мужиком. Никогда… Господи, кого я любила! Короче, я в суд подаю, Гена. И в газету напишу…

— Подавай. Только учти, что ни один судья с такой вышедшей в тираж кобылой, как ты, спать не будет. Тебе придется искать подругу помоложе, чтобы направлять Фемиду верным курсом, — с циничной ухмылкой заявил Шатров. — А что касается газеты…

— Ах ты, сука! Какая же ты шваль и мразотина, Шатров! Мр-разь! Дер-рьмо! — Ковалева не на шутку разоралась. — Сейчас все узнают! Все узнают!

И без газеты все узнают… Все узнают, что Шатров — козел. Я сейчас всем скажу…

И, покачнувшись, неуклюже замахнувшись рукой, Яна во всю мощь своей глотки заорала:

— Шатров — пидорас! Шатров — пидорас! Шатров — пидорас!

И захохотала. Потом, отсмеявшись, снова перешла на скандирование.

Геннадий в бешенстве захлопнул окно и тут же посмотрел в глубь гостиной. Эльдар и двое немцев по-прежнему были увлечены музыкальными деталями, однако Шатров заметил, что Герхард с интересом прислушивается к тому, что происходит на улице.

А там тем временем проходившая мимо компания подростков очень заинтересовалась эмоциональными выкриками пьяной женщины. И… присоединилась к ним, с подростковым задором выкрикивая два простых слова. Это было последней каплей, взорвавшей терпение охраны.

Из особняка вылетели два стажа порядка вместе с Коротиным, разогнали подростков и оттащили упирающуюся Ковалеву на противоположную сторону улицы. Вскоре из ворот особняка выехала машина, куда в конце концов и была водворена женщина. И верный администратор Коротин повез ее на автовокзал, дабы посадить там на рейсовый автобус, отправляющийся до Больших Дурасов.