— Елки-моталки, — пробормотал Плотицын. — И правда нога. И похоже, мертвецкая.

В ответ на это замечание Машка снова взвизгнула.

— Да погоди ты! — раздраженно прикрикнул Ванька, медленно поднимаясь и неуверенными движениями застегивая брюки.

Потом он отстранил цеплявшуюся за него Машку и медленно пошел туда, где виднелись среди веток голые ноги. Так же медленно он раздвинул ветки и, пораженный, застыл на месте — Что там, Ваня? Что там? — боязливо спросила Ревунова.

— Янка… Янка, — через паузу повторил Плотицын. — И девчонка ее.

— Какая Янка?

— Наша Янка, Ковалева…

— Да ты что! Ян-ка! — взвизгнула Машка.

— Она, и ребенок ее тут…

Машка осторожно раздвинула руками кусты. И тут же пронзительно завизжала. Зрелище, представшее ее глазам, было слишком шокирующим и ужасным.

Открытые глаза односельчанки Яны Ковалевой, окровавленное тело, разорванная одежда. Но это — лишь половина ужаса. То, что поразило Машку до глубины души, было маленькое, щупленькое, беззащитное тельце девочки, дочки Яны Ковалевой. Ей было годика три, звали ее Лиана. Она тоже была мертва, и маленькая головка ее бессильно склонилась на плечо матери.

Иван прижимал к себе бившуюся в истерике Машку, раздумывая, что теперь делать.

— В село надо бежать, слышь, — тихо сказал он, когда подруга чуть успокоилась.

— Угу, угу, — сквозь рыдания выдавила из себя Машка.

— Пойдем. — Иван развернул ее за плечи и повел к велосипедам.

На Машку, однако, напал следующий приступ истерики, и Ваньке стоило трудов угомонить ее и усадить на велосипед. И даже прикрикнуть. Но через полчаса о страшной находке в лесу знали уже все Большие Дурасы.

Серебристая «Вольво» супругов Котовых стояла возле добротного особняка из красивого нового кирпича.