Что еще оставалось делать? Чапа увязалась следом.

- Ты как знаешь, а я так больше не могу! - Лот взял одеяло и пошел ночевать под маяк. Я видел, как он уходил: рассерженный, обиженный, бледная тоненькая фигурка. Чапа лезла в палатку. Я ее не пускал.

Я бы тоже пошел под маяк, но палатку оставлять было нельзя, тут были наши последние пожитки.

Чапа все-таки влезла в палатку и теперь крутилась, располагаясь поудобнее. Так мы и устроились: брат где-то под маяком, а мы с собакой в палатке. Я засыпал и думал: чем же я так сильно и перед кем провинился, что даже лодка, которой суждено было пройти рядом с островом, нас не заметила? Что мы наделали такого, что вынуждены теперь переживать массу неприятностей, которые даже не приснятся человеку на материке!

А материк - вон он - рукой подать. День хода на лодке. Если считать миля в час. И это с грузом. А если без груза? Часов десять - может быть, даже меньше.

Но это в том случае, если не будет ветра. А если будет?

Внезапный шторм - обычное для этих мест явление - тот случай, о котором не очень хотелось думать. Мне же хотелось думать о чем-то приятном, о маме, например. Мы ей, конечно, потом все расскажем, и она, конечно, будет нас ругать, наверное даже кричать... Но пусть крик, лишь бы нам добраться до этого крика...

Я начал проваливаться в сон, и опять появилось уже испытанное чувство неприятной раздвоенности. Мне, как и в прошлую ночь, показалось, что, с одной стороны, я лежу в палатке, а с другой - совершенно отчетливо вижу голубой, залитый светом месяца ракушечник, по которому ступают мои босые ноги. Я потянулся к дневнику,- при этом движении ракушечник качнулся и пропал, но потом появился вновь,- и начал писать: